Печать
Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Hakuin 04_1Дикий плющ. Духовная автобиография дзэнского наставника Хакуина. Перевод с английского Ларионова И. Ю. — СПб.: Евразия, 2012. — 256 с.

ISBN 978-5-91852-043-7

 

Хакуин Экаку (1686–1768) является одной из самых заметных фигур японского дзэн-буддизма. Уже при жизни он пользовался безграничным уважением за необыкновенную смелость, убежденность, бескомпромиссность и независимость. Спустя два с половиной столетия после смерти Хакуин в пределах своей школы был наделен саном патриарха. Его жизнь и работа стали символами истины, которую он исповедовал. Причиной того, что Хакуин продолжает занимать уникальное место в истории дзэн, без сомнения, является оставленное им необычайное литературное и художественное наследие. Данная книга представляет собой перевод «Дикого плюща» («Ицумадэгуса») — духовной автобиографии Хакуина, написанной им на восемьдесят первом году жизни, за два года до смерти.


Предисловие к оригинальному изданию

Хакуин Экаку (1686–1768) является одной из самых заметных фигур японского дзэн-буддизма. Уже при жизни он пользовался безграничным уважением за необыкновенную смелость, убежденность, бескомпромиссность и независимость. Такими качествами отличался этот неустанный борец за оживление традиции дзэн в те времена, когда она была в состоянии упадка и глубочайшего духовного застоя. Спустя два с половиной столетия после смерти Хакуин в пределах своей школы был наделен саном патриарха. Его жизнь и работа стали символами истины, которую он исповедовал, а его незримое присутствие чувствуется и в наши дни.

Причиной того, что Хакуин продолжает занимать уникальное место в истории дзэн, без сомнения, является оставленное им необычайное литературное и художественное наследие. При жизни он прославился как писатель, художник и каллиграф, вполне проявив свои таланты, до последних лет жизни пытаясь найти новые пути распространения учения дзэн среди людей всех классов и слоев общества. Результатом этого труда стал целый корпус работ — многотомные писания, многочисленные рисунки тушью и каллиграфические надписи, которые насыщены выражением его талантливой, деятельной личности и по сей день являются живым свидетельством глубины его духовного пробуждения.

Работа Хакуина протекала в пределах традиции, наставники которой проявляли необыкновенную сдержанность относительно событий своей собственной жизни, так что их автобиографий практически не существует. Хакуин же оставил записи, посвященные своей жизни и религиозному опыту, которые на почве японского буддизма не имеют аналогов по своему масштабу и подробности. Склонность к повествованию о своей жизни росла у Хакуина с возрастом и к семидесяти-восьмидесяти годам стала выдающейся особенностью стиля его учения. То же самое можно сказать и о его живописи. К указанному периоду — восьмому и девятому десятку его лет — относится широко известная серия автопортретов, которая является своеобразной автобиографией, а также изображения других буддийских наставников, таких как Бодхидхарма и Бу-дай. Эти изображения несут на себе несомненное сходство с их создателем. Образ личности, воплощенный в литературе и изобразительном искусстве Хакуина, стал для последующих поколений учеников квинтэссенцией дзэнской жизни. В последние десятилетия Хакуин был признан подлинно великим религиозным деятелем и за пределами своей родной страны.

Данная книга представляет собой перевод «Дикого плюща» («Ицумадэгуса») — духовной автобиографии Хакуина, написанной им на восемьдесят первом году жизни, за два года до смерти. Она является самой длинной и исчерпывающей автобиографической записью изо всех тех, которые содержатся в его работах. Являясь основным источником по истории первых трех десятилетий его жизни, то есть того времени, когда Хакуин вступил на путь дзэнского учения, она содержит записи о многих событиях, не встречающиеся в иных источниках. Но и само по себе, как автобиография, это повествование обладает ценностью и представляет интерес с точки зрения зафиксированных в ней эпизодов его жизни и живых, авторских описаний тех решающих событий, которыми отмечены кризисные периоды его духовного роста и развития.

Основным намерением Хакуина, которым обусловлено было появление настоящих записей, было наставничество. Он был убежден, что рассказами о своем собственном опыте он способствует духовным упражнениям слушателей и проясняет таким образом свой собственный подход к тому, как следует изучать дзэн и помогать ученикам избежать печальной участи современных ему доктрин, которые, как он полагал, разрушали освященную временем традицию наставления при помощи коанов, разработанную школой Риндзай. На протяжении всего повествования он постоянно прерывается для того, чтобы привести высказывание или преподать урок, который был бы, с его точки зрения, чрезвычайно полезным. Такие отступления, превращающие «Дикий плющ» в почти эпизодическое, несвязное повествование, сами принимают форму небольших притч, хлестких нападений на воззрения современных ему еретических учителей дзэн, прямых увещеваний быть рассудительными и острожными.

Повествование «Дикого плюща», подобно другим автобиографиям Хакуина, обусловлено в первую очередь тем, что он являлся опытнейшим наставником. Свою форму в повествовании события принимают, либо проходя через рефлексию автора и его религиозную аргументацию, либо в динамике самого исторического повествования. Большее внимание уделяется, соответственно, эпизодам и темам, которые с течением времени приобрели для Хакуина особое значение. Таковы, например, вред, приносимый учителями дзэн «не-рожденного», дзэн «молчаливого озарения», современниками Хакуина, а также величие его учителя Сёдзу-родзина. Как и во многих автобиографиях, здесь также встречаются некоторые преувеличения и возвеличивания, эпизодические натяжки и неувязки. Данное повествование часто является единственным источником описанных событий; более того, иногда Хакуин приводит несколько версий той или иной истории. Все это неизбежно влечет за собой случаи разногласий и несоответствий в тексте, которые необычайно трудно, а в ряде случаев невозможно проверить.

Однако я полагаю, что все вышесказанное не может поколебать уверенности в том, что Хакуин в общих чертах дал точное описание своей жизни. Целью данной работы был перевод «Дикого плюща», и я ограничиваюсь здесь некоторыми дополнительными замечаниями относительно несоответствий и противоречий повествования, которые, как мне кажется, могут представлять некоторый интерес.

Жизнь Хакуина

Следующий обзор жизни Хакуина был составлен нами для того, чтобы подвести под составленное из разрозненных эпизодов повествование «Дикого Плюща» более широкие хронологические основания. Я постарался не упустить из виду ни одного оригинального источника. Под этими источниками подразумеваются следующие тексты: о первой половине его жизни — почти исключительно те воспоминания автора, которые можно встретить в «Диком плюще» и «Гусиной траве» (яп. «Яэмугура»), которая была опубликована в Японии десятью годами ранее и содержит множество параллелей с «Диким плющом»); о второй же половине жизни Хакуина — труд Торэя Эндзи «Жизне­описание дзэнского наставника Хакуина» (яп. «Хакуин-осё нэмпу»), который является фактически единственным описанием последних сорока пяти лет его учительства. (В данном «Предисловии» можно встретить множество небольших цитат из «Жизнеописания» Торэя).

Хакуин Экаку — таково его полное духовное имя — родился в двадцать пятый день двенадцатого месяца1685 г. (по нашему летоисчислению — 19 января1686 г.) в небольшой деревушке Хара, расположенной у подножия высокого конуса горы Фудзи; его назвали Нагасава Ивадзиро. Хара была земледельческой и рыболовецкой деревней, а также и почтовой станцией на главном тракте острова Токайдо, соединявшей столицу Киото и стремительно растущий административный центр в Эдо.

Вступая во второе столетие правления Токугава, Япония уже пять лет находилась под властью Цунаёси, пресловутого «собаки-сёгуна», на пороге эпохи невиданного экономи­­ческого и культурного процветания. В году, пред­­­шествовавшем началу первого из целой серии дзэнских странствий Хакуина, которыми были полны первые тридцать лет его жизни, произошли события, связанные с деяниями «сорока семи ронинов», которые в большей степени, чем все другие, всколыхнули общество периода правления Токугава. В те времена, когда странствовал Хакуин, восточная Япония стала жертвой мощнейших природных бедствий. В 1703 г. несколько землетрясений, волн цунами и пожаров произвели масштабные разрушения и унесли множество жизней в Эдо и вдоль всего побережья Токайдо. В 1707 г. новое извержение Фудзи опустошило родную провинцию Хакуина Идзу. В окрестностях Хара целые деревни были сметены с лица земли и погребены под мощнейшим потоком грязи и каменных осколков. В эти самые дни Хакуин навестил свою родную деревню. Все ее жители, включая служителей храма, в котором он остановился, бежали в поисках безопасного места, но Хакуин оставался в центральном зале храма и не прекращал медитации, в то самое время, когда самый фундамент здания потрясали бесчисленные угрожающие удары.

Из пяти детей в семье Хакуин был последним. У Нагасава родилось трое сыновей и двое дочерей. Они владели небольшой гостиницей Омодака-я, о которой известно, что она принадлежала к классу ваки-хондзин. В ней останавливались начальники войск даймё и изволили останавливаться сами даймё, проезжающие через Хара по дороге в Эдо и обратно.

Отец Хакуина родился в самурайской семье Сугияма. Вступив в брак, он принял фамилию своей жены — Нагасава. Позже, став главою дома Нагасава, он принял также и наследственное имя Гэндзаэмон, унаследовав должность начальника почтовой станции в Хара, в обязанности которого входило обеспечение процессий даймё, чиновников, торговцев и всех остальных, следующих по Большому Восточному Тракту, лошадьми и носильщиками.

Возможно, Хара была одной из самих мелких почтовых станций Токайдо, однако она не была похожа на сонный омут. Расположенная на перегруженной движением прибрежной дороге, окаймляющей залив Суруга, она, согласно множеству свидетельств, была ареной оживленной деятельности. Энгельберт Кэмпфер, врач из Голландии, проезжавший в Эдо в 1791 и в 1793 гг., описывает «Farra» как обычную по величине деревню, насчитывающую около ста пятидесяти домов. Юный Хакуин (а в год второго посещения деревни Кэмпфером ему было восемь лет), очевидно, мог с любопытством наблюдать толпы людей, которые выстроились по краю дороги напротив гостиницы его отца, чтобы бросить хотя бы единый взгляд на проезжающий кортеж непривычно одетых голландцев. В книге «Японская гостиница» Оливера Статлера приводится очень живое описание провинции Идзу, изображающее жизнь Минагути-я — другой гостиницы класса ваки-хондзин, — которая располагалась на почтовой станции Юи всего в трех остановках к западу от Хара. Сам Хакуин в одной из своих ранних работ описывает жизнь станции Мисима, которая находилась в трех милях к востоку от Хара:

«Мисима, издавна знаменитая жемчужина провинции Идзу, занимает стратегически важную позицию, не имеющую себе равных во всей стране, ведь высоко над ней лежат вершины заставы Хако, а быстротекущая река Фудзи ограничивает ее с тыла. Толпы людей наполняют ее оживленные улицы, и среди них можно встретить негодяев со всех областей страны. В каждом углу притаились мошенники и иные злодеи, жизнь которых протекает по ту сторону закона... они безнаказанно осуществляют свои злодеяния тысячами различных способов: взламывают замки на складах, залезают в сумки прохожих, поджигают строения, а затем ускользают в соседний округ, где продолжают вымогать деньги или отнимать у людей все имущество. Вот что происходит в пределах почтовой станции Мисима, так что покой не ведом ни днем, ни ночью равно местным жителям и приезжим»1.

Благодаря рисунками и ксилографиям того времени мы можем видеть, как в восемнадцатом веке должна была выглядеть Хара и окружающая ее сельская местность. Над ней с таким же, как и ныне, грозным великолепием одиночества нависала гора Фудзи. На гравюрах Хиросиге из разных его серий видов Токайдо, изображающих Хара, мы видим массивную, серо-белую ее вершину, которая занимает весь задний план, возвышаясь в синем небе над полями и предгорьями к северу от придорожных селений. И хотя нам не известно ни происхождение, ни смысл имени Хакуина, буквально означающего «спрятанная белизна» или «спрятанный в белизне», общепринятым считается то, что оно каким-то образом связано с покрытой снегом вершиной, которая была рядом с ним с самых ранних лет его жизни.

Первые годы жизни (1685–1699, от рождения до 14 лет)

Биографические свидетельства содержат очень немного сведений об отцовской линии семьи Хакуина. Судя по всему, Сугияма происходили из деревни под названием Нисиура, расположенной неподалеку от Хара. Торэй возводит ее родословную к знаменитому клану воинов периода Камакура, глава которого сражался на стороне славного Ёсицунэ. Один из представителей этого рода — Дайдзуй, дед Хакуина, — был дзэнским священнослужителем. По слухам, Дайдзуй способствовал тому, чтобы отец Хакуина был принят в семью Нагасава. К его заслугам относится также и перестройка Сёиндзи, дзэнского храма в Хара. Предполагается, что отец Хакуина в юности довольно долгое время обучался в этом храме. Сам Хакуин в возрасте пятнадцати лет пришел для того, чтобы пройти посвящение, именно в Сёиндзи, и туда же, после того, как ему исполнилось тридцать лет, он возвратился, чтобы стать в нем настоятелем. В этом маленьком храме была его резиденция, там он учил в течение следующих пятидесяти лет своей жизни, преобразовав его в известное по всей стране средоточие буддийской практики.

По материнской линии — Нагасава — Хакуин относился к семье, исповедовавшей буддизм школы Нитирэн. Сама семья изначально происходила из деревни Нагасава в Минобу, провинция Каи, в которой Нитирэн-сёнин провел последние годы жизни и которая стала священным местом для каждого последователя школы Нитирэн. Судя по всему, Хакуин был особенно близок к своей матери. Он описывает ее как «простую, добрую по характеру женщину… которая находила удовольствие во внезапных порывах доброты и сострадания». Отправляясь на молитву в местный храм школы Нитирэн, она брала его с собой. Совершенно очевидно, что глубокая религиозная натура этой женщины оказала глубочайшее влияние на ее младшего сына. Несмотря на то, что Хакуин, избрав религиозную жизнь, обратился к школе дзэн, его попытки реформировать учение школы Риндзай, которые он не оставлял всю свою жизнь, отмечены множеством особенных черт, имеющих больше сходства с воинственным энтузиазмом проповеди Нитирэна, нежели с тем стилем учения, который традиционно ассоциируется со школой дзэн. Его исключительная энергия и осознанная решимость может быть, по крайней мере отчасти, объяснена средой, в которой он оказался в детстве.

В записках о юных годах Хакуина содержится множество эпизодов, включенных в них специально для того, чтобы показать, что с самого раннего возраста, даже еще до рождения, его отличала склонность к религиозной жизни. В целом эти истории вполне правдоподобны, однако они содержат необходимые элементы обычной японской агиографии, так что мы не знаем наверняка, когда и как Хакуин обратился к вере. Во всех своих рассказах он особо подчеркивает, что в возрасте одиннадцати лет его охватил крайний ужас, когда он узнал о знаменитой проповеди Нитирэна, описывающей в деталях жестокие наказания, которые падают на головы грешников, оказавшихся в Восьми горячих адах. С этого самого времени его начал мучить страх, что он сам может встретится лицом к лицу с таким ужасным возмездием. Сам Хакуин говорит нам, что именно страх заставил его искать средства избежать столь печальной участи. Сильное впечатление на него произвели рассказы о буддийских священнослужителях, великая добродетель которых позволила им пройти через тяжелейшие испытания, невыносимые для простых смертных, и Хакуин сам принялся соблюдать правила их религиозных упражнений. Он вставал с первым криком петухов, читал сутры, обливался ведрами холодной воды, совершал поклоны, молил богов о помощи. Если верить «Жизнеописанию», эти юношеские попытки религиозной практики продолжались несколько лет и не привели к заметным результатам. Связав свой неуспех с возбуждающей силой и омраченностью, которые являются неизбежными свойствами этого мира, он заключил, что единственным шансом спастись от ада и его мук является буддийское духовенство — чистый и незамутненный мир, в котором он будет волен посвятить свое время и внимание исключительно интересам веры.

Посвящение и первые странствия (1699–1708, 14 лет – 23 года)

Родители Хакуина, которые поначалу были против самой мысли о том, чтобы отдать сына в монахи, к четырнадцати его годам, наконец, смирились с неизбежным. Они привели мальчика к Танрэю Содэну, старейшему из местных священнослужителей прихода храма Сёиндзи, для того, чтобы он провел посвящение. Несмотря на то, что Хакуин позже описывал Танрэя как «свободомыслящего и весьма способного священнослужителя», в «Диком плюще» он делится робким признанием в том, что тот в действительности принадлежал к «племени учителей дзэн не-деяния», чье пагубное влияние на современный ему дзэн сам Хакуин безапелляционно считал расшатыванием истинной и освященной временем традиции.

По тем или иным причинам (обычно указывают на немощь и почтенный возраст Танрэя) Хакуин был почти сразу же отослан в братский храм Дайсёдзи, находящийся в соседнем городе Нумадзу. Следующие три или четыре года он прислуживал местному наставнику Сокудо Фуэки, в качестве молодого послушника исполняя всякую черную работу и укрепляя свои знания в классическом китайском языке, языке буддийских текстов, изучение которого являлось важной частью образования.

Одним из прочитанных им еще в Дайсёдзи трактатов стала «Сутра лотоса», самая знаменитая и популярная из всех махаянских сутр. Она также занимала цент­раль­­­ное место в писаниях школы Нитирэна, буддизм кото­­рой исповедывала мать Хакуина, так что он, очевидно, к тому времени был до некоторой степени знаком с содержа­нием этого трактата. Тем не менее известно, что Хакуин, проштудировав ее от начала до конца, испытал глубокое разочарование, обнаружив, что она «содержит в себе только простенькие рассуждения о причинах и следствиях, и ничего больше». Он более не обращался к «Сутре ло­тоса» и оставался при своем мнении в течение почти чет­­верти века, до той самой ночи, когда он испытал по­следнее, окончательное просветление. Именно тогда он, наконец, постиг глубину ее смысла и понял, почему ее называют «царицей сутр», величайшей из буддийских проповедей.

В восемнадцать лет Хакуин покидает Дайсёдзи и направляется в монашеский зал для упражнений при храме Дзэнсодзи, расположенный неподалеку от Хара. По его собственным рассказам, он пустился в путь, полный надежд, намереваясь начать, наконец, настоящее обучение. Его воображение было полно рассказов о трудностях, которые были преодолены в борьбе за достижение просветления выдающимися дзэнскими наставниками прошлого. Однако эти надежды не оправдались. Он обнаружил, что, вопреки его ожиданиям, монахи Дзэнсодзи вовсе не занимаются многодневными изнурительными медитациями. Они попросту изучают тексты, собрания дзэнской поэзии. Такова была его первая встреча с теми, с кем ему придется часто сталкиваться на протяжении странствий и кого он с презрением называл «поставщиками молчаливого дзэн не-деяния».

Вскоре вслед за этим его поразил второй удар, возможно, даже более впечатляющий. Главный настоятель храма в одной из своих лекций обратился к стиху, касавшемуся жизни великого дзэнского наставника Янь-Тоу. Замечание священнослужителя заинтересовало Хакуина, и он отправился в книгохранилище с целью узнать больше о жизни Янь-Тоу. Тогда он и узнал, что тот был убит разбойниками, причем предсмертный его крик, когда ему рубили голову, был слышен на расстоянии десяти миль. Юный Хакуин никак не мог понять, каким образом он, обыкновенный монах, может надеяться избежать адского огня и мук в будущем, если даже великий наставник прошлого не способен был защитить себя от разбойников этого мира. Это открытие развеяло все надежды и чаяния, которые Хакуин возлагал на буддийское духовенство. Дзэн потерял для него всякий интерес. Он и все, что с ним связано, стали вызывать у Хакуина чувство сильнейшего отвращения: «Один только вид сутр или буддийских изображений мог вывернуть его желудок».

Но Хакуин отверг самый очевидный план дальнейших действий — признать свои ошибки и вернуться домой, — поскольку он был «слишком унизительным, чтобы об этом вообще думать». Ему предстояло решить, чему теперь посвятить свою жизнь. После недолгих колебаний он убедил себя в том, что, поскольку он бессилен повлиять на свою судьбу в будущей жизни, он будет наслаждаться настоящей до тех пор, пока это будет возможно. Чувствуя природное призвание к ученым изысканиям, Хакуин решил заняться изучением литературы, рисованием и каллиграфией. Эти занятия не просто помогли бы ему избавится от страхов, пронзающих его сознание. Усердно трудясь, он мог бы зарабатывать себе на жизнь как художник или писатель.

Когда Хакуин пребывал в Дзэнсодзи, произошло одно событие, участниками которого был сам Хакуин и молодая девушка. Это событие дает нам редкую возможность взглянуть на не столь внушительную, человеческую сторону личности наставника, которую жития духовных лиц обычно обходят молчанием. Судя по всему, Хакуин отправился на почтовую станцию Эйдзири, чтобы присутствовать на представлении, устроенном труппой бродячих актеров. Собралась большая толпа, поскольку труппа представляла события жизни сорока семи ронинов, произошедшие годом раньше и продолжавшие занимать умы людей того времени. В середине представления места для сидения, переполненные народом, внезапно обрушились, задев и поранив многих зрителей. Увидев, что ряды начинают падать, Хакуин стремительно бросился к девушке, стоявшей неподалеку от него. Его быстрые и умелые действия спасли девушку, следствием чего стала безграничная благодарность ее отца, состоятельного торговца кимоно. Хакуин стал часто появляться в их доме. Он снискал такое расположение главы семейства, что тот стал относиться к Хакуину как к будущему зятю. Родилась даже идея принять его в семью, однако Хакуин, мысли которого и тогда были сосредоточены на духовной жизни, отклонил это предложение.

Весной1704 г., проведя в Дзэнсодзи целый год, Хакуин покидает храм. Вместе с двенадцатью другими монахами он направился на запад вдоль Токайдо в храм под названием Дзуиндзи, находившийся в городе Огаки провинции Мино. Этот храм привлек его рассказами о том, что местный настоятель, ученый наставник Бао-родзин («Почтенный старец Бао»), является весьма образованным человеком, вследствие чего книгохранилище храма необычайно обширно. Однако Бао оказался крайне грубым типом с удивительно скверным характером, так что ученики, прибывшие в Дзуиндзи вместе с Хакуином, вскоре принялись рассуждать о том, не стоит ли покинуть храм и попытать счастья в каком-нибудь ином месте. Хакуин же, который, судя по всему, ценил способности Бао больше, чем сторонился его неотесанности, решил для себя никуда не уходить. В последовавшие за этим месяцы ему удалось наладить сердечные, почти нежные отношения с «диким конем провинции Мино».

По прошествии нескольких месяцев, в течение которых Хакуин изучал в храме Бао основы китайского и япон­ского стихосложения, до него дошли известия, что его мать после непродолжительной болезни внезапно скончалась. В «Диком плюще» не содержится ни единого упоминания об этом событии. В «Жизнеописании» Торэя мы находим краткое упоминание об этом: «его горе было безутешным». Тем не менее, нет никаких сомнений в том, что эта неожиданная утрата, вместе с все более углубляющимся пониманием того, что ученые изыскания никак не могут исцелить от духовных страданий, встряхнула и отрезвила Хакуина. Благодаря всему этому Хакуин принимает решение отправиться следующим летом в новое дзэнское странствие.

Приблизительно тогда же, во время ежегодного проветривания храмового книгохранилища, произошло одно из самых знаменитых событий в истории дзэн в Японии. Самая пространная версия рассказа самого Хакуина об этом событии содержится в «Гусиной траве». Кроме всего прочего, это повествование показывает, что страх оказаться в аду продолжал грызть его душу:

«Я оказался в совершенном тупике... мое сознание все еще одолевали страхи... я не имел не малейшего представления, к кому обратиться за помощью. По моим щекам непроизвольно текли потоки слез... мой взгляд случайно упал на веранду залы для приема гостей, на которой, по случаю ежегодного проветривания, на столах были сложены сотни книг... Тогда я в качестве приношения воскурил перед книгами благовония, совершил множество поклонов и вознес ревностные молитвы богам и буддам, прося их о помощи... жалуясь им на то, что я хоть и обрил голову четыре или пять лет назад, однако с тех пор так и остался шестилетним или семилетним послушником и не имею не малейшего понятия о том, чему мне следует посвятить свою жизнь... и о том, какой путь следует избрать мне: буддизм, конфуцианство или даосизм... Закрыв глаза, я медленно приблизился к одному из столов, на котором лежала кипа книг. Я погрузил в кипу большой и указательный пальцы и начал вслепую копаться в ней, пока не выудил оттуда одну из книг... Я вытащил ее, два или три раза в благоговении поднял над головою. После этого я раскрыл книгу...»2.

Выбранной Хакуином книгой оказался трактат под названием «Побуждение ученика пройти сквозь препятствия дзэн» («Чань-гуань цэ-цзинь») — коллекция цитат и историй, связанных с изучением дзэн, собранная из множества разнообразных дзэнских и других буддийских текстов. Хакуин несколько раз открыл книгу наугад и натолкнулся на параграф, рассказывающий о жизни и практике знаменитого дзэнского наставника десятого века Цы-мина. Этот наставник, медитируя морозными ночами на севере Китая, колол себя в бедро острым портняцким шилом, как только чувствовал приближение «демона сна». Столь удачное вмешательство Цы-мина значило для Хакуина следующее: человек, посвятивший себя достижению духовного пробуждения, должен с неколебимой решимостью продолжать двигаться вперед то тех пор, пока не достигнет цели, какие бы трудности не встретились ему на пути.

Кроме всего прочего, Цы-мин был крайне важной фигурой в истории дзэн линии Линь-цзи. По преданию, именно он во времена ранней династии Сун сохранил жизнеспособность традиции, клонившейся к упадку. В свете же того, что сам Хакуин позже принял на себя роль реформатора умирающего японского дзэн, появление в его жизни Цы-мина оказалось вещим, сверхъестественным событием, которое он едва ли мог упустить в своей автобиографии.

До наступления весны Хакуин оставался в храме Бао, а затем отправился в странствие, которое оказалось не­обычайно длинным, заняв следующие семь лет его жизни. Он обошел почти весь центр Японии и добрался до далекого западного города Мацуяма на острове Сикоку. Однако месяцы, которые он провел у Бао, развивая под его руководством свои поэтические и каллиграфические таланты, никоим образом не были потрачены впустую. Впоследствии, уже став учителем и будучи все более заинтересованным в том, чтобы его учение распространялось не только среди его собственных учеников, но и среди народа, он найдет своим умениям лучшее, причем необычайно эффективное применение.

Покинув Бао, Хакуин так или иначе продолжал обучение самостоятельно, переходя из храма в храм, пытаясь без особого успеха отыскать учителя, которому мог бы полностью довериться. По его собственным словам, это путешествие дало ясное представление о недостатках современного ему дзэн. Большинство встреченных наставников, в числе которых оказались известные мастера всех трех основных школ, Хакуин описывает как защитников пассивной, спокойной религиозной практики. Позже в своих сочинениях он будет гневно осуждать ее за то, что она отвлекает учеников от самого важного, от «великого ярост­ного упорства в достижении цели», которое он считал совершенно необходимым в духовном поиске. Наставник писал: «Несмотря на то, что ученики бросаются вперед к изучению дзэн со свирепостью и бесстрашием, они никогда не освободятся от сетей иллюзий Мары. Она будет цепляться за их кости и колотить их до тех пор, пока они не испустят дух».

С точки зрения самого Хакуина, не имеет большого смысла проводить различие между современными ему практиками «только медитации» школы Сото, нэмбуцу дзэн школы Обаку и «дзэн не-деяния, дзэн не-рожденного», исповедуемым большинством встретившихся ему наставников школы Риндзай. Согласно Хакуину, их доктрины весьма правдоподобны, однако они, оказывая влияние на сознание юных впечатлительных учеников, расшатывают основание истинной традиции дзэн. Трудно представить себе более гнусное преступление, и поэтому Хакуин обратил против них всю мощь своего язвительного осуждения.

Весной двадцать третьего года жизни Хакуин отправился в храм Эйгандзи в процветающем городе Такада, расположенном в провинции Этиго на побережье Япон­ского моря. Сам Хакуин называл две причины этого решения: в этом храме проводилась лекция-семинар по трактату «Око людей и богов» («Жэньтянь яньму»), а о старшем настоятеле Эйгандзи ходили слухи, что он обладает исключительной духовной выдержкой и получил печать Дхармы от наставников каждой из трех школ дзэн. Первая из приведенных причин, очевидно, была не более, чем предлогом. Однако встреча со старшим настоятелем храма не произвела на него впечатления. Судя по всему, весь семинар Хакуин провел в медитации. В те времена он упорно боролся с коаном о «му», причем в течение последнего года стали обнаруживаться признаки того, что прорыв сквозь него вот-вот произойдет. Хакуину было необходимо остаться в одиночестве для того, чтобы ничто не отвлекало его от сосредоточения и не могло помешать. Поэтому он спрятался в небольшом помещении, обнаруженном им в задней части храма, и целую неделю пребывал в одиночестве. Он продолжал сидеть там до последней ночи, и уже в предрассветное время его слуха коснулся отдаленный звук колокола. Как только это произошло, Хакуин наконец преодолел порог перед сатори, то есть просветлением. Этот опыт был необычайно интенсивным, и ему показалось, что в продолжение последних трехсот лет никто не приблизился к столь славному достижению. Несколько последовавших за этим недель Хакуин расхаживал вокруг храма «раздуваясь от все возраставшей гордости, блестя своим высокомерием... презрительно косясь на всякого встречного, относясь к ним с презрением, будто к комьям грязи».

В это самое время, благодаря еще одному совпадению, которое, казалось, случилось именно для того, чтобы превратить жизнь Хакуина в парадигму изучения дзэн, он встретил старшего наставника Сёдзу-родзина («Почтенного старца обители Сёдзу). Этому наставнику не составило большого труда присмирить чрезмерную гордыню молодого человека и освободить его от мысли, что его учение подошло к концу.

Сёдзу-родзин (1708 г., 23 года)

Именно в Сёдзу Хакуин, наконец, нашел того учителя, которого искал так долго. В его произведениях этот наставник предстает почти как инакомыслящий: по собственной воле поселившись в крохотной обители в труднодоступном уголке страны, он был крайне далек от основного потока дзэнского учения того времени. В ученики он принимал лишь немногих, и только те из них, которые доверялись учителю без остатка, полностью завладевали его вниманием и получали возможность со временем стать опытными наставниками. Но для таких учеников Сёдзу становился беспощадным, бескомпромиссным надсмотрщиком, чьи методы обращения были предельно суровыми.

Хакуин оставался при Сёдзу только восемь месяцев, однако его записки не оставляют никакого сомнения в том, что этот период был самым важным в его жизни. Хакуин замечает, что до того, как он встретил Сёдзу, он полагал, что приблизиться к постижению сущности дзэн относительно легко. Однако со стороны Сёдзу он подвергся нападкам, которые со временем только усилились, так что его сознание полностью освободилось от такого представления — оно было «разбито, как яичная скорлупа». Согласно описанию, которое дает Торэй, во время своего пребывания у Сёдзу Хакуин почти все время был в состоянии страха, «дрожа всеми сочленениями, покрываясь от ужаса гусиной кожей». Сёдзу часто хватал его и сбрасывал с террасы обители на землю — «как если бы я был слабым котенком», вспоминал позже Хакуин. Однако Сёдзу указал ему ряд «труднопроходимых» коанов, продираясь через которые, Хакуин преуспел, так что три раза «сбрасывал с себя кости и сухожилия». Новый опыт просветления углубил его понимание дзэн. Постепенно он осознал, почему его собственные объяснения причины ухода в монахи (страх перед адом) вызвали у Сёдзу пренебрежительный возглас: «Да ты ведь просто самовлюбленный подлец!» Однако окончательно он понял суть метода Сёдзу и значимость практики после первого сатори только через одиннадцать лет, в момент великого просветления, когда ему был уже сорок один год. Через год после великого просветления ученик Хакуина Торэй отвечал на тот же самый вопрос так: «Для того, чтобы спасти родные мне живые существа», и наставник рассмеялся: «Эта причина гораздо лучше, чем моя!»

«Практика после сатори» стала отличительной чертой дзэнского учения Хакуина. Можно сказать, что его собственная практика завершилась в момент великого просветления, которое, таким образом, подвело черту под ученичеством. Однако с точки зрения самого Хакуина, придававшего этому понятию более широкий смысл, «практика после сатори» на этом не прекращается, только меняется ее направленность. Она становится «практикой учительства». Более того, в своих сочинениях Хакуин часто отождествляет практику после сатори и сознание, направленное на просветление (сознание бодхи, бодхичитта), объясняя и то и другое как «благодеяние через помощь другим и распространение даров Дхармы». Истолкованная таким образом «практика после сатори» становится лейтмотивом и источником «Дикого плюща» и других писаний наставника.

К зиме того же1708 г., как утверждает сам Хакуин, он преуспел в «проникновении в сердце дзэн Сёдзу». Наставник настаивал на том, чтобы Хакуин стал его наследником в Сёдзу-ан, но тот отказался и в конце осени1708 г. вернулся в Сёиндзи. Одной из причин этого решения стало то, что в Сёдзу-ан внезапно явились трое монахов, ранее сопровождавших его в Эйгандзи. Они выразили желание остаться в Сёдзу-ан, что, возможно, является свидетельством того, что Хакуин был лидером в их группе. Их присутствие внесло бы разлад в общину. Хакуин осознавал это, и у него не оставалось иного выбора, как покинуть обитель.

В Сёиндзи Хакуин оставался все время зимнего за­творничества, а с наступлением весны вновь отправился в странствия. В продолжение последующих лет он обошел множество храмов. Повсюду он искал учителя, который ответил бы ему на вопрос, как продолжать свои упражнения после сатори. Любопытно отметить здесь, что он ни разу за оставшиеся тринадцать лет жизни Сёдзу не вернулся в его обитель. Не известно также и фактов их переписки или какого-либо иного общения.

С отношениями Хакуина и Сёдзу вообще связано множество нерешенных вопросов, однако самым трудным и в то же время самым заманчивым остается именно этот: отчего Хакуин почти игнорировал существование своего наставника, особенно если учесть, что он постоянно расточал похвалы его наставническим способностям и не уставал выражать благодарность. Иида Тоин, высоко ценимый дзэнский наставник современности, подвел итог всем сомнениям, которые посещают читателя автобиографии: «Наставник обучался у Сёдзу едва ли больше восьми месяцев. После этого Сёдзу жил еще тринадцать лет. Известно, что его обитель была расположена в весьма удаленной области страны, однако не в заморских же странах! В самом крайнем случае Хакуин все же мог навещать своего учителя каждое лето и проводить летнее затворничество с ним».

С моей точки зрения, самым правдоподобным объяснением кажется следующее. Полностью Хакуин осознал, чем же он на самом деле обязан Сёдзу, только после его смерти. Следующее место из «Жизнеописания» может служить подтверждением этому: «Всякий раз, когда я слышал весьма резкие суждения Сёдзу относительно других учителей дзэн, я обычно думал: “Почему этот старик говорит такое? Отчего он столь раздражен по поводу уважаемых настоятелей других храмов, величайшие достоинства которых известны всей стране?” Мне даже казалось, что причина в том, что Сёдзу принадлежал к иной линии наставников. Покинув его, я исходил страну вдоль и поперек. Я видел множество самых разных учителей, но ни разу так и не встретился с подлинным дзэнским наставником. Никто из них не обладал истинным и совершенным оком Дхармы. Именно тогда я понял, насколько Сёдзу всех их превосходил».

Большинство рассказов Хакуина о его решающем просветлении, наступившем внезапно на сорок первом году жизни, сопровождаются утверждениями, что этот опыт помог ему впервые постичь истинную сущность дзэн Сёдзу. Есть и другие свидетельства того, что только тогда Хакуин осознал, сколь неоценимую роль сыграл в его духовном развитии этот наставник. Ближе к шестидесяти годам, когда Хакуин с энтузиазмом приступил к сочинению собственных произведений, он уже превозносил Сёдзу как единственного подлинного дзэнского наставника того времени и однозначно называл его единственным своим учителем.

Практика после сатори (1709–1716 гг., 24 года – 31 год)

Странствия, закончившиеся возвращением Хакуина в Сёиндзи, дали ему ясно понять, что его достижения не могут считаться совершенными. У него не было сомнения относительно глубины своего просветления, он был уверен в точности и ясности своего понимания коанов и дзэнских писаний, но, возвращаясь к треволнениям повседневной жизни, он был не в состоянии удержать спокойствие, которое испытывал в зале для медитации.

«Я чувствовал себя, словно врач, который обладает множеством знаний и при этом не владеет действенными средствами лечения настоящих болезней, — жаловался Хакуин. — Есть ли у меня основания надеяться на то, что я избавлю от несчастий другие чувствующие существа, если сам страдаю от этой же болезни?» Он еще крепче утвердился в своей целеустремленности и «вновь взял в руки кнут для того, чтобы погонять мертвого быка». В целом, его занятия после достижения сатори были сосредоточены на том, чтобы достичь полного слияния двух сторон его жизни: спокойной и деятельной.

Зимой 1711 г. он оказался в провинциях, расположенных севернее Эдо. Ему тогда было двадцать шесть лет. В это время его слуха достигло известие, что учитель Сокудо тяжело болен, и за ним некому ухаживать. Хакуин немедленно вернулся в Дайсёдзи3. Он оставался в храме весь год, готовя для Сокудо еду и лекарства. При этом все остальное время он отдавал дзадзэн, «не пропуская ни одной ночи и погружаясь в медитацию на время, равное горению восьми благовонных палочек». В то же время он познакомился с огромным количеством дзэнской и вообще буддийской литературы, «просветляя свой ум наставлениями древних». Хакуин не покидал Дайсёдзи до лета, когда внезапно подоспела помощь — другой ученик Сокудо стал ухаживать за учителем, и это позволило Хакуину вернуться в Сёиндзи. Именно там, на исходе лета того же года он получил известие о том, что Сокудо скончался.

Хакуин вновь отправился в странствия. На этот раз он вернулся в восточную Японию — он побывал в провинциях Исэ и Вакаса, а также в областях Киото и Осака. Среди храмов, которые он посетил, был Хоундзи — храм линии Обаку в провинции Кавати, куда он направился для того, чтобы получить совет от восьмидесятилетнего наставника Эгоку Домё. В «Диком плюще» утверждается, что в ходе этой беседы Хакуин выспрашивал Эгоку, как лучше справиться с «дзэнской болезнью». Однако согласно «Жизне­описанию», Хакуин просил помочь  справиться с тем недостатком свободы, который он ощущал и во время духовной практики, и за простой каждодневной работой. Эгоку предложил Хакуину следующий образ действий: «Отправляйся в горы и будь готов остаться там до тех пор, пока не найдешь избавления, пусть даже тебе придется высохнуть вместе с травами и деревьями». Трудно сказать, насколько точно переданы эти слова, однако они вполне похожи на средство от дзэнской болезни.

Итак, в течение следующего года и далее Хакуин пытался воплотить в жизнь полученный им от Эгоку совет. Он переходил из одной области в другую в безуспешных поисках какого-нибудь пристанища, в котором он мог бы остаться один. Первым делом он посетил Инрёдзи, храм школы Сото в провинции Идзуми. Тамошний настоятель и главный священнослужитель был настолько поражен его личностью, что предложил Хакуину остаться в храме и вступить в ряды его духовенства. Судя по всему, это предложение заставило Хакуина всерьез задуматься. Решение давалось трудно, однако в конце концов, по не совсем понятным причинам, он покинул храм и отправился в другие области страны.

Позже в сочинениях Хакуина современные ему практики, принятые в школе Сото, станут одной из самых главных мишеней крайне недружелюбной критики. Но тогда, во время своих путешествий, Хакуин посетил множество храмов этой школы. Основатель ее Догэн часто цитируется наставником, причем его имя всегда упоминается с глубоким почтением. Было бы небезынтересно представить себе, как на дальнейшее развитие этого направления повлияла бы такая экстраординарная личность, как Хакуин, прими он в свое время предложение настоятеля Инрёдзи.

Весной1715 г., в возрасте тридцати лет, почти по­сле полутора лет поисков, Хакуину, наконец, удалось отыскать достаточно удаленное от человеческого жи­лья место, пригодное для его одинокого пристанища — глубоко в горах провинции Мино. Там он обитал в одиночестве в крохотной хижине, поддерживая жизнь половиной горсти риса ежедневно и следуя совету почтенного Эгоку «высохнуть вместе с травами и деревьями».

Дзэнская болезнь

Как уже упоминалось выше, в период между уходом от Сёдзу и возвращением в Сёиндзи (то есть между двадцатью четырьмя годами и тридцатью одним годом жизни), Хакуин оказался в плену особой болезни, которую он сам называл «дзэнской болезнью» или же «болезнью от медитации» (дзэнбё). Хотя нам не известны точно причины этого заболевания, описание его симптомов дало основание современным исследователям определить его либо как туберкулез, либо как плеврит, либо как нервное истощение, либо как совокупность всех трех. Как бы то ни было, с течением времени состояние Хакуина ухудшилось и стало весьма серьезным препятствием на пути практики. История о том, как наставник боролся с этой болезнью, и о том, как он ее лечил при помощи особой техники медитации, усвоенной им от отшельника Хакую, являются предметом сочинения, известного как «Задушевные беседы в ночной лодке» (яп. «Ясэнканна»). Поскольку текст данного произведения был почти без изменений превращен самим автором в четвертую главу «Дикого плюща», я счел возможным поместить более подробные комментарии о Хакую и встречи с ним Хакуина в примечания к этой главе в настоящем издании. Здесь же нас может интересовать в первую очередь то, что Хакуин называет неубедительные сроки своей болезни: по его словам, она началась, когда ему было двадцать четыре года, как раз после того, как он покинул Сёдзу, и продолжалась почти до тридцати лет, то есть до того времени, когда он вернулся в Сёиндзи, чтобы стать настоятелем этого храма. Наши источники таковы, что точные сроки заболевания определить почти невозможно, однако, с моей точки зрения, вполне правдоподобной кажется хронология, предложенная Като Сёсюном, современным авторитетным исследователем жизни Хакуина. Он предполагает, что в качестве периода жизни, с которым следует связать эту болезнь, лучше всего подходят несколько лет до его тридцатилетия. Начало болезни он датирует тремя–четырьмя годами ранее ухода Хакуина на гору Иватаки. Като также заключает, что техника медитации, которую сам наставник считал причиной своего избавления и которую он описал в «Задушевных беседах в ночной лодке», была разработана им самим из комбинации приемов традиционной медицины, руководств по медитации и народных средств лечения, популярных в его время.

Так или иначе, Хакуин прожил в хижине на горе Иватаки более года, и все это время без жалости к себе предавался упражнениям, постился, по нескольку дней лишал себя сна. Он решил не оставлять своих попыток до тех пор, пока они не приведут его к дальнейшему религиозному прорыву, причем даже в том случае, если это будет стоить ему жизни. Хакуин называл это удовольствиями жизни в воздержании, и они могли продолжаться бесконечно, если бы не неожиданное появление в Иватаки семейного слуги по имени Якэ Ситибэй. Ситибэй прибыл к нему для того, чтобы донести известие об опасной болезни отца и о том, что тот только и мечтает о возвращении сына домой и о том, что Хакуин обоснуется в лишенном настоятеля храме Сёиндзи. Наставник не мог оставить без внимания речи старого преданного слуги и согласился вернуться. Как Хакуин сознался позже, он делал это только потому, что впоследствии надеялся при первой возможности вновь отправиться в горную обитель. В действительности же возвращение Хакуина в Сёиндзи стало концом его дзэнских странствий.

Сёиндзи; Великое просветление (1716–1726 гг., 31–41 год)

Хакуин нашел Сёиндзи в неописуемом состоянии почти полного разрушения и разорения. Судя по всему, предшественник Хакуина и его брат по Дхарме Торин Сосё попросту сбежал, оставив храм на произвол судьбы. В качестве причины такого поступка различные авторы обычно указывают на тяжелую, хроническую болезнь Торина, а также на его распутное поведение (подроб­ности неизвест­ны), однако свою роль, несомненно, сыграли и невыносимые условия жизни в храме. «По ночам свет звезд проникал сквозь крышу. Полы отсырели от дождей и росы... Залы храма не имели дверей и некоторых стен. Богатства храма перешли в руки кредиторов, а церемониальные предметы и мебель были заложены... Лунный свет и звук ветра — вот таким было все достойное упоминания состояние храма».

На тринадцатый месяц после возвращения Хакуин был официально утвержден на посту верховного священнослужителя храма Сёиндзи. В том же 1718 г. он получил от высшего духовенства линии Мёнсиндзи титул дай-итидза, то есть «первый монах» — самый низкий из рангов, которые, согласно распоряжениям правительства, требовалось приобрести человеку для того, чтобы стать настоятелем храма. Судя по всему, таким образом духовенство попросту закрепило факт того, что Хакуин стал настоятелем в Сёиндзи. Очевидно, в то же самое время ему было дано самое известное его духовное имя Хакуин, причем, возможно, он принял его сам.

Оставаясь в обветшавшем древнем храме и перенося величайшие трудности и лишения, Хакуин переступил рубеж сорока лет. Старый слуга его семьи собирал дрова для очага, добывал овощи и таким образом мог обеспечить его едой два раза в день. Также появился в храме один монах, который помогал доставлять продовольствие, ежедневно отправляясь просить милостыню. Пища была постной. Нередко храм был вынужден довольствоваться неспелыми или полусгнившими овощами, которые удавалось найти на помойках, куда их выбрасывали жители окрестных сел.

Первые десять лет своего пребывания в Сёиндзи Хакуин не пользовался вниманием тех, кто жил за пределами его родной провинции Суруга. По всей вероятности, он оставался в храме, погруженный в повседневные обязанности, занимался своими упражнениями и изредка проводил лекции для небольшого количества монахов и мирян, которые приходили к нему за советом. Несколько историй из «Жизнеописания» дают нам некоторое представление о том, насколько сурова в те времена была простая и свободная жизнь Хакуина в Сёиндзи. Каждый раз с заходом солнца он забирался в ветхий паланкин и усаживался на им самим туда положенную подушку. Учившийся в храме мальчик закутывал Хакуина в плотную ткань и при помощи веревки фиксировал его тело в прямом положении. В таком виде наставник оставался всю ночь, «подобный изображению Бодхидхармы», а с наступлением дня тот же мальчик его развязывал. За жилыми покоями Хакуина была построена особая комната, в которой он мог уединяться и в тишине погружаться в медитацию. Наставник не пренебрегал и изучением дзэнских писаний и иных буддийских текстов: «Слова и высказывания Будд и патриархов всегда оставались подле него. С их помощью он просветлял свой ум, а с помощью ума — эти старые учения».

Жизнь Хакуина была сосредоточена вокруг вопросов собственной веры в течение почти четверти столетия. На исходе одной из ночей, когда наставнику был уже сорок один год, все внезапно изменилось. Он находился тогда в своей комнате и читал «Сутру лотоса», причем именно тот ее раздел (притчи), который много лет назад назвал «обычным собранием рассказов о причине и следствии». Он читал о том, как Будда объяснял своему ученику Шарипутре истинную природу бодхисаттвы Махаяны: собственное просветление является всего лишь первым шагом на пути к тому, чтобы помогать другим также достичь просветления. В том же самом пытался убедить Хакуина и Сёдзу много лет назад: подобно Шарипутре, Хакуин ошибочно считал свое просветление полным и совершенным, однако он не смог бы продвигаться дальше без своевременной поддержки подлинного учителя.

Хакуин читал и вдруг его слуха коснулся звук черепицы, упавшей на каменное основание храма. В тот же момент он преодолел преграду великого просветления. Немедленно исчезли все сомнения и неопределенности, которые накопились за все эти годы. «В ослепительной ясности» явилось ему понимание, почему «Сутру лотоса» считают высочайшей изо всех записанных буддийских проповедей. Слезы «катились по его лицу, подобно нитям бус. Они неудержимо текли, словно бобы из разорванного мешка». С этого момента, говорит Торэй, наставник «жил в состоянии великого освобождения. Деятельная природа просветления Будды стала его собственной без остатка. Он мог говорить тем же самым языком и губами, которыми говорили Будды прошлого».

Хакуин нашел применение обретенным возможностям выражать свой духовный опыт и оставшиеся сорок два года своей жизни посвятил учительству, сосредоточив на этом свою неутомимую энергию. Сочинения, подобные «Побуждению ученика пройти сквозь препятствия дзэн» и «Трем учениям буддийских патриархов», которые сыграли решающую роль в его собственном развитии, несомненно, убедили его в том, сколь неоценимую помощь в распространении учения могут оказать книги. Сам Хакуин часто ссылался на то, что практика письма может рассматриваться как «упражнения в выражении праджни (мудрости) в слове». Позднее он называл это так: «два-три слова просветленных учителей, сказанные специально для того, чтобы напугать последующие поколения учеников».

На пути учительства (1726–1768 гг., 41 год – 83 года)

Всеобъемлющее описание учительства, которому Хакуин посвятил вторую половину жизни, можно найти только в «Жизнеописании» Торэя. Читая это произведение, можно только удивляться неустанной энергии Хакуина и его односторонней самоотверженности. Вся последующая его жизнь вплоть до самой смерти была сосредоточена на том, чтобы реформировать и восстановить традицию школы дзэн. Он воспитывал в учениках целеустремленность, направленную на обретение такого же глубокого понимания и проникновения, какого достиг он сам. Кроме того, Хакуин постоянно разрабатывал новые приемы, которые помогли бы объяснить мирскому населению страны преимущества дзэн всматривания в коаны. «Жизнеописание» предоставляет нам пространный и полный отчет о числе путешествий наставника по Японии, предпринятых в ответ на бесчисленные приглашения участвовать в лекциях и наставничестве. Некоторые из этих поездок были довольно длительными. Торэй также перечисляет работы, опубликованные Хакуином, причем многие из них были изданы в храмовой печатне Сёиндзи, за свой счет и при поддержке храма. В «Жизнеописании» рассказывается множество историй о встречах и спорах наставника с учениками других представителей буддизма.

В1732 г., то есть через шесть лет после великого просветления, в Сёиндзи пребывало и обучалось более двадцати монахов. В течение нескольких последующих лет Хакуин провел в храме лекции по ряду важнейших дзэнских текстов, среди которых были и знаменитые «Записки Лазурной скалы». В 1737 г., когда наставнику было пятьдесят два года, он впервые провел лекцию по просьбе другого храма. Это была четырехдневная сессия по «Запискам Лазурной скалы» в расположенном неподалеку от Сёиндзи храме Риндзайдзи в провинции Идзу. На лекции присутствовало более двух сотен человек. Вслед за этим начали поступать другие подобные приглашения, вследствие чего наставник стал тратить очень много времени на путешествия. Кульминацией этого активного периода наставничества стало большое лекционное собрание по «Записям Ши-гэна», проведенное им в Сёиндзи в возрасте пятидесяти пяти лет. В нем приняли участие более четырех сотен учеников. В это время Хакуин был и сам готов написать масштабный дзэнский трактат, в котором бы высказал все свои взгляды на дзэнское наставничество и практику. В этой лекции Хакуин сообщал миру о своем существовании и о том, что он убежден в необходимости реформирования школы, очистки ее от тех ложных доктрин и ошибочных подходов к практике, которые он считал причиной печального состояния современного ему дзэн. Лекционная встреча в Сёиндзи стала поворотным пунктом его жизни. Торэй пишет, что «именно тогда все узнали, что наставник является самым выдающимся учителем в стране».

Говорят, что один из учеников Хакуина заметил однажды, что «если бы нашему старому учителю пришлось читать лекцию на высочайшем сидении великого и знаменитого храма, то весь мир тогда стал бы обивать пороги его жилища». Стоит, однако, отметить, что люди и без этого вели себя именно так, и это явилось свидетельством величия Хакуина. Сёиндзи наполнился монахами, прибывавшими в него на один из сезонов года со всех уголков страны. Но храм не имел возможности предоставить жилье и обеспечить такое количество монахов, так что те были вынуждены по большей части заботиться о себе самостоятельно. Монахи находили себе разнообразные убежища на территории, окружавшей храм. Заполонив собою пространство в три-четыре километра вокруг, они превратили окрестные леса и холмы в огромный центр буддийской практики. Хакуин советовал им объединяться в группы по трое, после чего они должны были отправиться на поиски каких-либо пустующих помещений, святилищ или свободных, никем не используемых домов. В этих помещениях им следовало пребывать, чтобы их никто не беспокоил и они имели бы возможность посвятить себя практике медитации-дзадзэн.

История не знала других подобных примеров, чтобы центр религиозной жизни возник практически внезапно, будучи созданным трудом одних учеников, которые собрались в одном месте, движимые чисто религиозными мотивами. Они прибывали туда в надежде получить руководства к практике от самого наставника Хакуина. Знаменитый пассаж из «Задушевных бесед в ночной лодке» дает некоторое понятие о тех тяготах, с которыми сталкивались эти монахи:

«С радостью они переносят весь яд извергающихся на них речей наставника. Их приветствует удар палки по спине, однако мысль об уходе никогда не возникает в сознании. Некоторые остаются на десять и даже двадцать лет, совершенно не принимая во внимание то, что они могут испустить здесь, в Сёиндзи дух и лечь костьми под храмовыми соснами… По утрам их встречает голод, а ночью подстерегает пронизывающий холод. Они поддерживают жизнь, питаясь ботвой и мякиной. Слух их измучен оглушающими криками и руганью наставника, кости ноют под ударами его кулаков и палки. Все, что они видят, заставляет недоверчиво хмурить брови, все, что они слышат, бросает их в холодный пот… Приходящие в Сёиндзи монахи обладают красотой Сун Ю или Хэ Яня, а тела их источают повсюду яркий свет здоровья. Проходит время, и они становятся столь же тощи и измождены, как Ду Фу или Цзя Дао— кости, плотно обтянутые бледной кожей… Однако остался бы хотя бы на мгновение в Сёиндзи хоть один из этих монахов, если бы не был без остатка предан своей цели, отринув тело свое и самую жизнь?»

Вот к таким, истинно погруженным в дзэн ученикам, причем как в Сёиндзи, так и в других храмах, расположенных в соседних провинциях, куда в качестве учителя приглашался Хакуин, и была обра­щена его наставническая деятельность вплоть до шестидесяти пяти его лет. Зимой 1750 г., когда ему было шестьдесят пять, он пустился в гораздо более длительное путешествие, отправившись в провинцию Харима, к западу от Оса­ка, для того, чтобы провести серию лекций в храме Рёкокудзи. Всю последующую весну он учитель­ствовал в храмах, расположенных в соседней провинции Бид­зэн. По пути домой он сделал остановку в Киото и оста­вался там несколько месяцев. Он читал лекции в резиденции состоятельного горо­жанина по имени Ёцу­ги Масаюки. Когда Хакуин пребывал в Киото, сре­ди учеников-мирян, приходивших к нему за советом, был знаменитый художник стиля бундзин Икэ Тайга.

В то же самое время Хакуин стал уделять больше внимания литературе. Первая его публикация — «Вступительные рассуждения о Дхарме к лекциям по Записям Ши-гэна» («Сокко-року кайэн-фусэцу») — появилась в 1743 г., когда автору исполнилось пятьдесят восемь лет. За ней последовали «Записи о комментариях Сэндая к строфам Холодного пика» («Кандзан-си Сэндай-кимон»), а через четыре года — «Сонные слова страны снов» («Кайан кокуго»). Эти три работы входят в число важнейших его произведений и являются записями бесед и лекций. Они предназначены прежде всего опытным ученикам, хорошо знакомым с классической китайской дзэнской литературой. В них чувствуется зрелость Хакуина. Они являются высшей точкой развития его творческих сил. Ученики, описывавшие его в те времена, говорят о страшном, бескомпромиссном дзэнском наставнике, «сияющая сила» которого была такова, что ее «острота и могущество не давали возможности даже приблизиться к нему».

Тогда же Хакуин стал осознанно делать шаги в сторону того, чтобы распространить свое учение среди населения других местностей. Для жителей Хара, равно как и для крестьян соседних деревень, Хакуин никогда не был недостижимой фигурой. Судя по всему, он был в высшей степени убежден, что благодать дзэнского учения должна быть разделена между всеми людьми. Ранговые, классовые или половые различия теряли почти всякий смысл, когда на другой чаше весов оказывалось самое важное в жизни — достижение кэнсё, духовное самопробуждение, достигнутое через видение собственной сущности. «Вот главное богатство этой вселенной, — говорил наставник людям. — Если вы обладаете им, то это значит, что вам очень повезло и вы стали подлинно добродетельным и мудрым человеком вне зависимости от того, кто вы: лодочник или извозчик, прислуга или гувернантка. Однако если вы не обладаете им, то вы бедны и невежественны и находитесь на самой низкой ступени, даже если являетесь императором или даймё».

Вплоть до самой смерти Хакуин жертвовал своими силами и временем ради того, чтобы его аудитория становилась все шире. Примером самого простого способа объяснения основ своего учения могут служить нехитрые рисунки тушью, которые он тысячами раздавал крестьянам, бесконечным потоком приходившим к нему за наставлениями. Для них же в последние пятьдесят лет своей жизни он составил десятки книг, как в прозе, так и в стихах, которые ошеломляют разнообразием стилей и жанров. Некоторые из них были написаны на классическом японском литературном языке, другие же, отдавая дань массовой моде того времени, он составил, используя выражения и стиль различных народных диалектов. Безумные или бессмысленные стихи, сказки, пародии на популярные песни, зашифрованные вирши, пародии на медицинские рецепты и даже загадки — все они становились колесницами, которые разносили его учение о кэнсё. При этом, благодаря необычайному литературному таланту, он создавал свои произведения, не искажая смысла своего учения.

Изобретательность и желание отыскать лучшие приемы приведения людей к важнейшему опыту, опыту просветления, заставили его составить новые и весьма оригинальные коаны, в число которых входит знаменитый «Звук хлопка одной ладони». Приблизительно к шестьдесят пятому году своей жизни он стал назначать этот коан начинающим ученикам вместо обычного в таких случаях коана о «му».

«Когда мне было двадцать один или двадцать два года, я возгорелся великой решимостью, напряженно и целе­устремленно посвятив себя коану о “му” и день и ночь. Однажды ночью… когда мне было уже двадцать три года… я внезапно испытал великое пробуждение. Я хотел, чтобы другие тоже каким-нибудь образом смогли приобрести такую мощь… чтобы проникнуть в Великое. С тех пор и уже в течение сорока пяти лет я руковожу ими и учу, причем не только своих родственников или друзей, но вообще всех людей, старых и молодых, высокого или низкого положения. Я насаждал в них сомнение относительно их Самости, я назначал им для работы коан о “му”, я использовал великое разнообразие надлежащих приемов… Нет сомнения в том, что среди людей бесчисленное множество способны испытать огромную радость достижения просветления.

Однако пять или шесть лет назад мне пришло в голову наставлять всех своих учеников, прося их услышать хлопок одной ладони, и я обнаружил, что это бесконечно лучше, чем все другие приемы наставления, которыми я пользовался раньше. Ученики, использующие этот метод, тратят гораздо меньше времени на возбуждение великого сомнения и достигают больших результатов в занятиях дзадзэн. Превосходство этого приема над другими подобно различию между облаками и грязью»4.

Судя по всему, большие монастырские комплексы в Киото оставались совершенно непричастными к карьере Хакуина, причем не только в период его странствий, но даже тогда, когда он в качестве наставника читал лекции в храмах и областях, окружавших столицу. Что же касается храма Мёсиндзи, который был главным в линии, к которой принадлежал Сёиндзи, то очевидно, что часть его духовенства все же знала о деятельности этого чудесного провинциального проповедника с востока страны. Один из представителей Мёсиндзи — выдающийся ученый и священнослужитель Мутяку Дотю — сделал в своем дневнике особую запись о том, что на почетном месте одного из центральных залов храма были вывешены два свитка с образцами каллиграфии Хакуина. Если судить по дате записи, это были относительно ранние его работы. Возможно, они были созданы тогда, когда Хакуину было около пятидесяти лет, то есть до того периода, когда его каллиграфический стиль обрел свою простоту и монументальную мощь. И тем не менее, Дотю удивлялся «невыразимой силе и динамичности» этих творений кисти наставника.

Специально для чтения лекций в Мёсиндзи и равном ему по значению храме Тофукудзи Хакуин был приглашен в возрасте шестидесяти шести лет, в период временного, трехмесячного пребывания в Киото. В качестве основы он взял тогда текст «Записок Лазурной скалы». Среди тех, кто принял участие в этом собрании, были жрицы трех императорских храмов, причем одна из них была дочерью императора.

По некоторым замечаниям, которые Хакуин делал в ходе своих лекций в возрасте семидесяти лет, мы можем ясно понять, насколько он был убежден в зрелости и глубине своего учения: «Какой предмет я не взял бы для объяснения вам, будь это даже кусок камня, он сразу же превращается в слиток чистейшего золота. Не имеет значения, где я — сижу ли, шучу ли или просто разговариваю с людьми. Я все равно вращаю при этом великое колесо Дхармы».

Четыре года спустя, весной1763 г. стало совершенно очевидно, что возраст и болезни постепенно ослабляют общее состояние наставника. Ученики Хакуина могли своими глазами видеть, как он теряет свою обычную жизнеспособность и внимательность. Проведение лекций истощало его. «Казалось, был израсходован запас той неве­роятной силы, которой он наполнял свое настав­ничество». К середине же зимы признаки старости стали еще более явными. Монахи предполагали, что грядущей весной наставник закончит чтение лекций, и боялись, что он не сможет вообще принимать участия в делах. Однако Хакуин не обнаружил большой склонности к прекращению наставничества, но был, тем не менее, вынужден «разделять место проповедника» со своими учениками, такими, как Торэй. С приходом следующего года наставник официально ушел с поста настоятеля храма Сёиндзи, передав его своему ученику Гэнро.

На восемьдесят первом году жизни, весной Хакуин, объявив во всеуслышание, что не будет больше принимать учеников, отправился в паланкине в Эдо, для того чтобы надолго остановиться в незадолго до этого построенном Торэем храме. Шесть месяцев он пребывал в нем. Известно, что каждый свой день он посвящал наставничеству, причем в число его учеников входили весьма высокопоставленные чиновники.

Следующую весну и лето Хакуин посвятил отдыху, наслаждаясь водами горячих источников на Идзу. Зима же застала его в Рютакудзи — в храме, незадолго до этого построенном под руководством наставника в соседней провинции Мисима. В Рютакудзи он читал лекции по собственному произведению «Ядовитые тычинки в зарослях колючек» («Кэйсо докудзуй»). На этих лекциях присутствовало более двухсот пятидесяти монахов, многие из которых раньше числились в учениках наставника. Монахи собирались в Рютакудзи со всей страны, поскольку многие из них не сомневались, что увидят учителя в последний раз. К середине лек­ционного курса Хакуин так ослаб, что не мог продолжать его вести, и вынужден был передать право чтения Торэю.

Новый 1768-й год он встретил в Рютакудзи. В самом конце зимнего периода упражнений он был вынужден оставаться в постели, причиной чего стало заболе­вание, описанное врачами как «избыток сладости» (возможно речь идет об осложнении, связанном с сахарным диабетом). Было прописано слабительное, которое, вкупе с долгим сном, позволило наставнику восстановить силы. Весь год он чувствовал себя достаточно хорошо, так что смог удовлетворить просьбы трех близлежащих храмов и отправиться туда читать лекции. В двух храмах он провел беседы, длившиеся несколько дней. Предметом их было «все, что приходило в голову» наставнику. Однако такое напряжение вновь ослабило его. Когда же один из монахов предположил, что Хакуину следует приостановить свое наставничество хотя бы до тех пор, пока он не почувствует себя лучше, тот как обычно ответил: «Что усталость по сравнению с тем голодом, который терзает моих учеников».

Последний месяц жизни Хакуина лучше всего описан в «Жизнеописании» Торэя:

«В одиннадцатом месяце наставник вернулся в Сёиндзи. Было совершенно ясно, что его состояние стало еще более тяжелым.

В шестой день двенадцатого месяца поднялась ужасная буря. Дождь наполонил воздух, удары молний с яростью обрушивались на землю. На следующий день явился врач Фуругори для того, чтобы проверить пульс наставника.

— И что вы думаете? — спросил тот.

— Ничего необычного, — ответил врач.

Наставник обругал его:

— Может ли человек называться опытным врачом, если не может заметить, что его пациенту осталось всего три дня жизни?

Тогда было позволено прийти почтенному господину Яманаси. Были вынесены доски, чтобы можно было ходить по снегу, но наставник, сделав несколько шагов, был вынужден остановиться.

На десятый день наставник призвал к своей постели ученика Суйо и вверил тому ведение своих дел после смерти.

На закате следующего дня наставник задремал и, лежа на правом боку, спал необычайно спокойно. Один раз он громко простонал “у-нннн” и ушел от нас.

На пятнадцатый день состоялись похороны. Дул свирепый ветер и был дождь, из-за чего мы были вынуждены отложить сожжение. Оно состоялось на следующий день, причем среди пепла были еще найдены останки… Они напоминали голубые драгоценные камни — подлинные плоды жизни наставника, которая была наполнена медитацией и мудростью. Массы людей заполнили место, где производилось сожжение, и многие из них вели себя подобно тем демонам, толпа которых при сожжении Будды пыталась урвать для себя его мощи. Вследствие этого останки наставника были распределены на три части и заключены в ступы, помещенные в трех его храмах».

Через два года после смерти императорским указом Хакуин был удостоен почетного титула синки докумё в ранге дзэнси («наставника дзэн»). В 1884 г. император Мэйдзи присвоил ему высший из принятых в Японии рангов «наставника страны» (кокуси) — сёсю.

Дзэнский наставник Хакуин как человек

Торэй так описывает Хакуина: «[Его] движения были тяжелы, размеренны, будто у быка, а взгляд пронзителен, как у дикого тигра». Этот словесный портрет находится в соответствии с небольшой статуей наставника, которая по сей день строго взирает на всех приходящих в святилище в Зале основателя в Сёиндзи, с многочисленными автопортретами и рассказами учеников Хакуина. Внушительная фигура выдавала в нем огромную физическую силу, а также властный характер, свидетельствуя о том, что он был человеком решительным, самостоятельным и бескомпромиссным.

Однако Хакуин вовсе не был воплощением строгости и суровости. Видеть отблески простых, человеческих его качеств мы можем в некоторых замечаниях, добавленных Торэем к «Жизнеописанию». Они содержат анекдотические описания привычек и слабостей учителя, которые позволяют построить всеобъемлющий портрет этой разносторонней личности.

Так, Хакуин питал чрезмерную страсть к сладостям. Очевидно, эта его слабость была хорошо известна в дзэнских кругах, так как Торэй рассказывает, что, когда он первый раз пришел в Сёиндзи на встречу с наставником, то принес в качестве подарка целый мешок купленных в дороге сладостей. Исключительной любовью Хакуина также пользовалась лапша из ямса. Нам известно, что, когда в храмовой кухне готовилось торородзиру (блюдо, приготавливаемое из истолченного горного ямса), «было достаточно одного только звука растираемого в ступе ямса, чтобы, в предвосхищении, рот наставника наполнился слюной, а глаза стали узкими». Как и большинство японского духовенства, Хакуин любил сакэ. В «Жизнеописании» рассказывается об одном инциденте, когда наставник, которому было тогда около двадцати пяти лет, остановился перед входом в храм, для того, чтобы перед началом серии суровых упражнений принять еще одну чашечку сакэ. Согласно историку дзэн Рикугава Тайуну, Хакуин в первые десять лет, когда он был верховным настоятелем Сёиндзи, не позволял себе пить сакэ. Позже он пил в умеренном количестве, утверждая, что делает это исключительно в «лечебных целях». Кроме того, Хакуин имел привычку курить. Он курил, по крайней мере, с двадцати пяти лет. Однажды он решил бросить курить, испугавшись, что нарушает предписания Будды. Он взял свой мешочек для табака и трубку-кисеру и выбросил их в рисовом поле. Более того, чтобы разорвать все связи с этими предметами, он стал колотить по ним посохом до тех пор, пока они окончательно не скрылись в грязи. Позже он снова начал курить, оправдывая себя тем, что это позволяет ему «отдох-
нуть от насущных проблем и учительских обязанностей». Торэй, отличавшийся строгостью в исполнении всех предписаний, рассказывает, что иногда, заходя в келью Хакуина, он замечал, что наставник в спешке прячет за спину непотушенную трубку.

О тексте

В оригинале текст «Дикого плюща» состоит из четырех частей (четырех канов, то есть книг), из которых вторая состоит еще из двух частей. Однако для удобства я поделил перевод на четыре главы, причем счел возможным ввести по всему тексту дополнительное разделение и заголовки для них.

Избранное самим Хакуином заглавие этого труда состоит из названий двух распространенных в Японии растений: кидзута — дикий плющ (hedera rhombea) и маннегуса (sedum lineare). Неизвестно, какому из них сам автор отдавал предпочтение. Судя по всему, он имел в виду особенности каждого них. Вместе с тем, само слово ицу-мадэ-гуса буквально означает «до каких пор — травы» или «как долго — травы» (китайское прочтение тех же иероглифов дает: «стена» — «рост» — «трава»). В ранней японской литературе оно обычно значило краткость земного бытия, но здесь могло обозначать склонность названных трав бесконечно расти и умножаться, что можно рассматривать как забавный намек на несомненное качество самого Хакуина — быть в постоянном движении.

В «Диком плюще» Хакуин упоминает некое божество, названное им самим Ицумадэгуса мёдзин, то есть Божество дикого плюща. Там же автор говорит, что до тех пор, пока это божество стоит на страже, дзэнская Дхарма не исчезнет, даже если ложные учения «наводнят страну». Имя Ицумадэгуса мёдзин, очевидно, придумано самим Хакуином. Возможно, этим автор хотел подчеркнуть, что его сочинение может сыграть важную роль, удерживая от ложного учения последующие поколения учеников даже после его смерти. Сходное значение имеет слово маннегуса (буквально «тысячелетняя трава» или «вечная трава»).

«Дикий плющ» написан канси — особой формой китайского стиха. Она развилась под воздействием другой любопытной формы — кёси, «безумной поэзии», — и была очень распространена во второй половине восемнадцатого века, переживая во времена Хакуина вершину своей популярности.

Каждая строфа состоит из обычного набора из семи рядов иероглифов, так что на первый взгляд может показаться, что она поддается прочтению так же, как и традиционная форма японского стиха канси (то есть с учетом того, что порядок слов в японском тексте изменен в соответствии с синтаксисом китайского языка). Однако отличительной чертой этой поэзии Хакуина является то, что во многих случаях нельзя определить значение фразы без учета того, что в ее состав могут входит идиомы японского простонародного, часто вульгарного языка, игра слов и эксцентричные выражения, характерные как раз для «безумной поэзии».

Прочтение такого рода письма не представляло особой проблемы для современников Хакуина, однако в настоящее время для большинства читателей оно представляет собой почти непреодолимую преграду. Нет сомнений, что это обстоятельство является исчерпывающей причиной того, что «Дикий плющ» остается почти неизвестным среди широкого круга современных японских читателей. И это тем более печально потому, что это произведение является уникальным самоописанием, чрезвычайно редко встречающимся среди таких грандиозных фигур дзэн-буддизма, каким был Хакуин.

Остаются непонятными причины, по которым Хакуин доверил свою автобиографию столь причудливому посреднику. Возможно, он рассчитывал на то, что произведение, написанное в столь модном в те времена стиле, привлечет к себе больше читателей. Однако, может быть, что он таким образом попросту развлекал себя в последние годы жизни. Нет сомнения в том, что ответ на наш вопрос лежит на пересечении указанных причин. Как бы то ни было, чрезвычайно трудно средствами перевода составить представление о том, сколь увлекательна по сути такого рода поэзия, которая основана по большей части на искусстве владения словом и изобретательности и которая является — это необходимо признать — поэзией только формально. Этот перевод является прозаическим, в чем он следует традиции некоторых современных японских изданий, в которых китайский стих переведен несколько упрощенным японским литературным языком.

Приложение содержит перевод «Предисловия» к известному сочинению Хакуина «Ясэнканна» («Задушевные беседы в ночной лодке»), которое, вместе с этим «Предисловием», было опубликовано отдельно десятью годами раньше появления на свет «Дикого плюща». Позже, когда Хакуин принял решение включить текст «Ясэнканна» в «Дикий плющ» почти без изменений, он, разумеется, был вынужден опустить «Предисловие». Я счел нужным поместить его в нашем издании в виде приложения, так как оно содержит подробное описание существенных особенностей техники медитации самоосознания (найкан), о которой упоминает третья глава «Дикого плюща».

Даты приводятся в точности так же, как они даны в тексте, то есть не по европейскому календарю, а в соответствии с лунным, который использовался в Японии до эпохи Мэйдзи. Это, в частности, значит, что день рождения Хакуина (двадцать пятый день двенадцатого месяца1685 г. по лунному календарю), и день  его смерти (одиннадцатый день двенадцатого месяца1768 г.) согласно европейскому летоисчислению приходятся на 19 января1686 г. и 18 января1769 г. соответственно. При этом, однако, изменена была японская система счета возраста, по которой человеку исполняется один год в день его рождения. Таким образом, в тексте в каждом указании возраста был вычтен один год.

«Дикий плющ» был опубликован в 1766 г. Часть издания отпечатана была в Сёиндзи, в храме Хакуина, а часть — в Сидоан, храме в Эдо, который был резиденцией ученика Хакуина Торэя. Настоящий пе­ре­вод основан на ксилографическом издании Сидоан (на этом же тексте основывается издание текста ёмикудаиси в «Хакуин Дзэндзисю» Токива Дайдзо). Для перевода одной из версий известного произведения Хакуина «Задушевные беседы в ночной лодке», от­ли­­чающейся текстуально от более ранних его рецензий (этот текст является заключительной частью нашей книги), было использовано издание «Ясенканна фуроку», недавно выпущенное киотоским Институтом изучения культуры дзэн.

Мне хотелось бы выразить свою особую признательность двум работам: «Хакуин Осе сэден» («Подробная биография священнослужителя Хакуина») Рикугава Тайуна и «Хакуин Осе Нэмпу» («Хронология жизни священнослужителя Хакуина») Като Сёсюна. Первая из них стала для меня неоценимым источником информации о многих аспектах жизни и учения Хакуина. Аннотация и индекс ко второй помог мне в поиске и определении имен людей и названий местностей, упоминаемых в «Диком плюще». На последнем этапе моей работы оказались необычайно полезными советы, которыми со мной поделился Ёсидзава Кацухиро, глава бюро переводов Института изучения дзэн. Господин Ёсидзава, результатом работы которого является серия изданий основных произведений Хакуина, снабженных подроб­нейшим комментарием, был так любезен, что ответил на мои вопросы и великодушно предоставил в мое распоряжение собственные труды, большая часть которых еще не опубликована. Я уверен, что по завершению его работы на свет появится полное и каноническое издание произведений Хакуина, так что я, будучи, вероятно, первым, кто высоко оценил труд этого ученого, не буду последним. Впереди нас ждет переоценка — хотя, возможно, запоздалая — жизни и творчества Хакуина, основание которой подведено в исследованиях Ёсидзава. Они же послужили толчком к этому переосмыслению. И наконец, мне хотелось бы поблагодарить Университет Отани в Киото за грант, предоставленный для моей работы.